sani7: (Тигр)
[personal profile] sani7
Оригинал взят у [livejournal.com profile] tata_akivis в ДИАЛОГ С МАРЕКОМ ЭДЕЛЬМАНОМ
Оригинал взят у [livejournal.com profile] art_of_arts в ДИАЛОГ С МАРЕКОМ ЭДЕЛЬМАНОМ
Originally posted by [livejournal.com profile] spiritova at 19 апреля - годовщина восстания Варшавского гетто. Диалог с Мареком Эдельманом.


edelman


Александра Свиридова.

"ИГРАЛА МУЗЫКА, КОГДА НАС УБИВАЛИ"

      Что вы знаете о Варшавском гетто? И вообще – с чего вы взяли, что вы что-то о нем знаете? Большой режиссер Михаил Ромм, приступая в шестидесятые к работе над фильмом «Обыкновенный фашизм», думал, что все о нем не знал. Он послал в командировку в Польшу авторов сценария Юрия Ханютина и Майю Туровскую и велел им привезти рисунки детей Варшавского гетто. Они явились в Варшаве в «Музей истории жидовской» и попросили женщину-смотрительницу с мертвыми матовыми глазами показать им рисунки детей гетто.
      Женщина посмотрела на них с легким недоумением и на всякий случай переспросила: «Какие рисунки? Вы разве не знаете, что от Варшавского гетто остался только пепел?»
      Они не знали. Им стало неловко, они потупили глаза и... увидели вытатуированный номер у женщины на руке. С тем и вернулись к Ромму – чтобы сообщить ему, что он ничего не знает о Варшавскком гетто. И не было в фильме «Обыкновенный фашизм» ни одного детского рисунка, нарисованного в гетто...
      На излете двадцатого века о Варшавском гетто неожиданно удалось узнать побольше: была найдена в архивах неизвестная кинопленка... Какой-то фашист, то ли по собственной инициативе, то ли по приказу командования – теперь уже как узнаешь? – не поленился включить кинокамеру и отснял многие десятки метров пленки. Спасибо ему за то, что мы смогли увидеть… себя.
      Спасибо молодой польке по имени Иоланта Дулевска, которая родилась в 1962 году, чтобы снять в 1993-м, к пятидесятилетию уничтожения Варшавского гетто, фильм «Хроника восстания Варшавского гетто глазами Марека Эдельмана».
Спасибо устроителям Правозащитного кинофестиваля, которые привезли ленту в Нью-Йорк.
Это великий фильм, который войдет в антологию Холокоста и останется непревзойденным, потому что никогда уже не удастся так трепетно и нервно – потому что впервые! - соединить два свидетельства: кинохроники и живого человека - очевидца.
Марек Эдельман – единственный герой этого фильма. Родился в двадцатых годах в Польше в интеллигентной семье, увлеченной идеями Бунда больше, чем пятикнижием Моисеевым. В годы войны работал в госпитале. Помог избежать депортации в лагеря смерти сотням людей. Во время подготовки восстания Варшавского гетто был одним из заместителей командира Мордехая Анилевича (М.Анилевич покончил с собой в ночь перед восстанием). Сегодня Эдельман – известный польский врач-кардиолог, почетный доктор Йельского университета, участник движения «Солидарность», друг и соратник многих свободно мыслящих людей Польши и мира. Живет и работаепт в городе Лодзи. Женат. Имеет дочь.
Он-то и знает, как что было в Варшавском гетто. И рассказывает об этом.

      Фильм условно делится на три части: в первой – немые кадры хроники. Самые ранние датированы 40-м годом, когда евреи только начинают переселяться в гетто.
      ...По-хозяйски везут они свой скарб на тележках – матрасы, подушки, шкафчики. Несут кровати. До слез резанул глаз кадр, в котором дети несут стулья: строем, как пионерский отряд, идут они по брусчатой мостовой безрадостной серой улочки гетто, и у каждого на голове стул. Сиденьем - прижатый к макушке, а ножки стульев задраны вверх и плывут на фоне серого лоскутка неба...
      А ты смотришь и знаешь, что не сидеть им на этих стульях, а быть развеянными пеплом. А они… Несут себе стульчики, так как собираются жить.Ты впиваешься глазами в лица людей в гетто – в каждую морщинку стариков, в распахнутые глаза молодых и понимаешь, что магия хроники в том и состоит, что ты уже знаешь, что им всем предстоит, а они - еще нет. Они только чуют каждой клеточкой беду, которая обступила со всех сторон, как вода в половодье, и вот-вот будет по горло.
Хроника идет, как поезд в Треблинку – монотонно и беспощадно. И сердце стучит в ритме колес под оглушительное молчание экрана.
      ...Молчат люди в кадре на улицах древней Варшавы. Только скупые надписи титров: год и краткий перевод мелькающих приказов немецкого коменданта Варшавы, из которых явствует, как смыкалось кольцо вокруг евреев: нельзя входить туда-то и туда-то, нельзя ездить в трамваях, потом - в автобусах, потом – сидеть на скамейках в городском саду. А вот уже расклеен на афишных тумбах приказ – нашить желтые звезды на одежду. А вот уже и велено собраться в определенном месте…
Так скурпулезно воссоздается контекст, в котором формировалось гетто, и остается только дождаться приказа, который запрещает евреям жить. Но и это известно только тебе, но не им – этим несчастным людям на экране… Они еще надеются на что-то. А ты – нет. И в этой страшной тишине возникает тихий голос Марека Эдельмана. Без патетических интонаций Эдельман подхватывает дату и уточняет детали…
      19 апреля 1943 года. Первая ночь Пасхи в Варшаве была не похожа на все другие: ангел смерти не прошел мимо евреев, а пришел к ним. Теплым солнечным утром немецкие оккупационные войска Варшавы на машинах и с автоматами наперевес двинулись вдоль кирпичной стены, окружавшей еврейское гетто в центре города и остановились у ворот. А когда ворота открылись, стрелки еврейских отрядов сопротивления встретили нацистов градом гранат и пуль. Так началось восстание Варшавского гетто.
      Немецкие солдаты в шоке отступили и вернулись только три часа спустя.
      А когда солнце село и первый седер состоялся в гетто, то «красное вино в стаканах напоминало о крови евреев, которые исчезли навсегда с лица земли к концу праздничного вечера», – как записал в своем дневнике один из уцелевших жителей гетто...
   
      Гитлеровская военная машина месяц буксовала в еврейской крови и не могла победить почти безоружных защитников гетто. Сегодня – более полувека спустя, - кровавое пятно на берегу Вислы осталось несмываемым только в памяти человечества. И всего у 5-6-ти человек на всей планете оно стоит перед глазами таким, каким было на самом деле. Марек Эдельман – один из них. Человек, который взял в руки оружие и готов был пасть жертвой нацистов, но не был готов жить, а уж тем более жить героем. Но о нем пишут книги и снимают фильмы.
Всю вторую часть фильма мы проводим вдвоем с Мареком: в кадре только он, его глаза, руки, голос – ровный, отмеривающий слова через равные паузы. И ясно видно, как время от времени он «берет дыхание» – как опытный ловец жемчуга – ныряльщик на глубину. Из глубин памяти и боли Марек приносит имена и обстоятельства тех лет и дней. И нет в его рассказе погибших: все живы и разрабатывают план восстания! Кого можно – выводят за стены, объясняют, куда увозят людей по ночам поезда, пытаются спасти.

      Марек ведет рассказ от имени живого среди живых, приговоренного – среди приговоренных, с той только разницей, что он решил не сдаваться без боя. Он рассказывает, как вынашивали с товарищами идею сопротивления. Как собирали оружие, как прятали его. Ни тени героики нет в его монологе: он сам не герой и те, о ком он говорит, – не герои. Обыкновенные парни, которые решили дать немцам отпор и дали. Не герои и девчонки, которым удалось уйти из гетто, но они вернулись, когда началась битва, и перевязывали раненых. И для Марека это норма.
        Он говорит о девочках гетто с особой нежностью и состраданием, и Иоланта Дулевска совершает невероятное: находит одну из них! Ни слова не произносит в кадре седая женщина, только задумчиво смотрит мимо камеры. Смотрит в себя. А голос Эдельмана звучит и мы узнаем, как работала она – Адина Влади-Швайгер – детским врачем в гетто и как спасала детей.
      ...Адина умерла через неделю после съемки. Но старую еврейскую колыбельную, которая пела она детям в госпитале гетто, споет для Дулевской дочь Адины – Алла – актриса Еврейского театра Варшавы. Так замкнется круг времен и не будет в фильме ни одного чужого, непричастного горю человека.

      В третьей части фильм станет смешанным: в кадре то Марек, то горящие дома гетто. Два документа – аудио и видео – удостоверяют друг друга, повышая «коэффициент достоверности» каждого и поднимая документ до уровня художественного образа. И хоть сама Дулевска отмечала, что ее метафора – это трагедия еврейской нации в период Второй мировой войны, я полагаю, что ей удалось охватить пространство проблемы шире и создать образ Времени и Человека.
      Так как трагедия Варшавского гетто выходит за рамки локальной по географии (Польша) и национальности (евреи) трагедии и становится трагедией общечеловеческой, не имеющей срока давности, по определению Нюрнбергского процесса, – ни для Марека Эдельмана, ни для нас. Фильм о еврейском гетто в Варшаве оказывается фильмом не только о евреях. А еще и о немцах, создавших это гетто. О поляках, которые жили в этом городе, и об их соучастии в преступлении. И о нас – безмолвных статистах.
      В кадрах хроники неожиданно много просто прохожих и эти прохожие – мы.
      «Играла музыка, когда нас убивали», – говорит Эдельман.
      Играла за стенами гетто... Там – сразу за стеной – был парк, гуляли отдыхающие, вертелась карусель...
      Не случайно Дулевска дает крупным планом статичный кадр шарманки. Эта шарманка – укор нам: фильм кричит, а мы не слышим. Торопимся по своим делам, не вдаваясь в подробности того, что происходит за стеной гетто, покуда нам лично не велят нашить желтую, красную или любую другую звезду, кружок или квадратик на одежду, чтобы мы очнулись и перестали приплясывать у своих шарманок, покуда нас не назначили к ликвидации.
      Так что не думайте, что вы что-нибудь знаете о Варшавском гетто, покуда вы не посмотрели этот фильм и не увидели глаза этих людей, и не представили, что это вы идете со своим матрасом или со своим стульчиком, на котором собираетесь еще посидеть, так как намереваетесь жить.

      И приходят на память пронзительные строки московского поэта Александра Аронова:

Когда горело гетто, когда горело гетто,
Варшава изумлялась четыре дня подряд.
И было столько треска, и было столько света,
И люди говорили: – Клопы горят.
А через четверть века два мудрых человека
Сидели за бутылкой хорошего вина.
И говорил мне Януш, мыслитель и коллега:
– У русских перед Польшей есть своя вина.
Зачем вы в сорок пятом стояли перед Вислой?
Варшава погибает! Кто даст ей жить?
А я ему: – Сначала силенок было мало,
И выходило, с помощью нельзя спешить.
– Варшавское восстание подавлено и смято,
Варшавское восстание потоплено в крови.
Пусть лучше я погибну, чем дам погибнуть брату, –
С отличной дрожью в голосе сказал мой визави.
А я ему на это: – Когда горело гетто,
Когда горело гетто, четыре дня подряд,
И было столько треска, и было столько света,
И все вы говорили: «Клопы горят».

Но эта ассоциация неточна, так как в ней еще есть противостояние, которого уже нет ни в Марке, ни в фильме.

                                 х          х          х      
            

            Прошло совсем немного времени, и судьба даровала встречу: Марек Эдельман приехал в Нью-Йорк. Остановился в доме моей новой знакомой – профессора Ирэны Грудзиньской-Гросс. Я была звана... Ирэна предупредила, что Марек интервью не дает. Последний раз говорил с корреспондентом в 1975 году. Он устал от того, что все норовят переврать его слова – приукрасить, преувеличить. Потребность в легенде о героях-отцах у новых поколений настолько велика, что им плевать на истину, которой верен все эти годы Марек.
         Весь долгий вечер я была подле Марека в шумной теплой компании его друзей и знакомых и, как учил Маленький Принц, постепенно садилась к нему чуть ближе, ближе... Глубокой ночью, прощаясь, я попросила Ирэну сказать Мареку, что я была бы счастлива, если бы он согласился дать интервью русской прессе Америки.
         Марек прищурился, посмотрел на нее, на меня и ответил, смешивая все языки: - Той дивчине – дам! – и кивнул на меня.
         Он велел мне просмотреть книгу той самой журналистки, с которой – последней – беседовал в середине семидесятых. Книга Ханны Крал «Заслоняющий пламя» переведена на десятки языков. Потому на все вопросы, Марек отвечает: - Читайте книгу. Для меня – через двадцать лет – он сделал исключение. Я сказала ему, что на мои вопросы ответов в той книге нет...

      - Такого ли мира ты ждал в сорок пятом, когда боролся за победу над фашизмом? – спросила я его при новой встрече.
      - Это серьезный вопрос... Когда война закончилась, мы полагали, что ценность человеческой жизни будет большей, чем до войны, а сейчас посмотри, что стало?! Холокост оставил след во всем мире. И не только в отношении к человеческой жизни. Эти люди, которые сделали Холокост... Эти бандиты...

      - Ты имеешь в виду немцев? - на всякий случай уточнила я.
      - Я имею в виду всех, кто смотрел на это и пальцем о палец не ударил... А отношение к человеческой жизни действительно изменилось. Если можно безнаказанно убить шесть миллионов людей - человеческая жизнь теряет всякую ценность. В результате сегодня мы  имеем тот же самый Холокост в Руанде, Югославии, Чечне. И весь мир снова делает то же самое: СМОТРИТ!.. Повсюду дестабилизация. И не только экономическая. Германия - это очень богатая страна, а вот литературы нет. Вообще нет большой европейской литературы. А возьми американскую литературу пост-Холокоста. Она же вся под знаком смерти. Возьми живопись: она когда-то была прекрасной, а сейчас - абстрактна и ни о чем не говорит. Послушай музыку: она диссонирующая, а была мелодичной. Это тревога поколения, которое оказалось лицом к лицу с великими переменами: с одной стороны - утрата ценности жизни, с другой - отсутствие перспектив. И гигантское развитие техники, которое невозможно остановить. Люди говорят, что это экономический кризис, но на самом деле - структурный. 50 лет после войны - именно они принесли дестабилизацию. А когда есть дестабилизация и страх, фашизм снова может прийти к власти.

      - Марек, прости, но когда горело гетто, мир мог вмешаться, но не вмешался. Ты тогда знал об этом?
      - Все все знали и видели, но никто ничего не сделал. Англичане говорили, что до Освенцима им слишком далеко лететь. Америка заявила, что когда война закончится, евреев больше не будут убивать. О том, что вообще никого не будут убивать, речи не было. В те дни все отвернулись от нас. И это было поощрением убийц...

      - Марек, у меня дед расстрелян в гетто. Я сама сделала первый фильм о лагерях на Колыме. И меня всегда мучил вопрос: почему эти люди не восставали? Когда я говорю с тобой - человеком, который сделал то, чего мне недоставало в других - восстал и победил - то хочу знать, на что ты надеялся?
      - Не было никаких надежд! Была просто форма протеста. Во время войны меняются представления о морали. Когда ты убиваешь на войне - ты герой, тебе дают орден, а когда убиваешь человека в мирное время - ты преступник и тебя сажают в тюрьму. Так и с протестом. В Варшаве думали: если в гетто не слышны выстрелы, значит, там нет людей, то есть нас. Хотя бы для того, чтобы сообщить о себе, надо было начать стрелять! Восстание - это еще и выбор способа УМЕРЕТЬ. Не так легко, знаешь, раздетым догола стоять над ямой и ждать, пока тебя кто-то убьет. Но если ты борешься, и гибнешь в битве - тогда все проще. А надежды на спасение не было. Тогда говорили: если народ погиб, то и армия его погибла. Восстание в Варшавском гетто оказалось самым первым и самым большим очагом сопротивления в Европе, и оно дало толчок к сопротивлению нашей армии! И все последующие восстания были связаны с той же идеей: народ НЕ погиб, значит и армия должна показать себя! Чем больше террор - тем слабее сопротивление, это естественно. Посмотри на Россию: во времена Сталина восстания были невозможны, а когда Горбачев отпустил немного - все и началось.

      - Ты сравниваешь перестройку с восстанием в концлагере? - улыбаюсь я, а Марек согласно кивает.
      - Конечно. Я ездил в Москву в 67-68-м на международную конференцию физиков. И один западный физик взял меня за руку и спросил: "Скажи, они могут убить нас всех?". Это был большой ученый, и он сказал: "Здесь же лагерь!".

      - Скажи: сейчас, когда ты знаешь, какой крови стоило ваше восстание, ты бы пошел на это снова?
      - Пойми, кровь была бы в любом случае - можешь не сомневаться. А "снова" не бывает: ничто не повторяется.
Я молчу. Я знаю о том, что были обвинения в адрес восставших: что гетто, якобы, вообще было уничтожено только потому, что евреи начали стрелять первыми. Это - абсурд... И Марек вдруг повторяет тихо и ровно:

        - Они убили бы нас в любом случае.
      Он прочел мои мысли. Это нормально для человека с опытом гетто и кардиолога, который первым провел в Польше операцию на открытом сердце. Это его работа: слушать, дышишь ты или нет. И если дышишь, то чем...
      - Бог был на стороне палачей, - сказал он двадцать лет назад польской журналистке Ханне Крал. Злой Бог. Поэтому каждый раз, когда пациент лежит перед ним на операционном столе, Марек вступает в противоборство с этим злым Богом: "Бог пытается задуть свечу, а я - заслонить от ветра пламя, используя момент, когда Бог отвернулся".

- А что ты делал сразу после войны?
- Много ходил, ездил. Меня гнало какое-то беспокойство. Но я помню, как в самом конце войны, когда все армии уходили из городов, я стоял с одним другом из гетто... Красивые девушки проходили мимо нас... В вышитых рубашках... И я понял: война выиграна! Но чувствовал себя проигравшим...
Он замолкает, и я жду, пока девушки в вышитых рубашках пройдут мимо.
И только увидев, что он возвращается, спрашиваю:
- Марек, когда ты впервые улыбнулся после войны?
- Я и в войну улыбался! Нельзя жить в тоске. Тогда ты ни на что не годен.

- Твоя жизнь после гетто отличается от предшествовавшей, довоенной?
- Жизнь одна. И каждую минуту вся она стоит у тебя за спиной, даже когда ты просто обедаешь... Потому что ты видел, как у людей отнимают еду. И если боишься что-то оставить на тарелке - это психоз человека, который голодал в гетто. Так что нет никакой второй жизни.

- У тебя есть объяснение, почему в Польше после такой трагедии сохранился антисемитизм?
- А в России? А во Франции? Антисемитизм - это потребность иметь врага. В Польше уже и евреев-то почти нет, но антисемитизм есть. Это политика: каждого человека, которому есть что сказать, каждого демократа, каждого просто просвещенного человека назовут жидом, если хотят его скомпрометировать. Возьми хоть Ярузельского, хоть Валенсу: чуть что - "жид", "жидовская мафия". Это и человеческий недостаток, и национальная трагедия. Вражда - это то, в чем очень легко принять участие. Любить - сложнее. Плохие качества в человеке сильнее, а хорошие слабее. Все крупные лидеры далеко не ангелы... Это дает им возможность дольше оставаться у власти. Они боятся, что могут потерять двадцать своих солдат в бывшей Югославии, а то, что там гибнут тысячи людей - для них не важно. Потому что, если они допустят гибель двадцати своих солдат, то рискуют потерять власть. Вот что для них главное.

- А что может положить конец этой бойне, как ты считаешь?
- Только народное восстание, - пылко и убежденно отвечает Марек. -  Правительства ни на что не способны. В последние десятилетия молодежь не раз меняла мир. Она перевернула сознание в Европе и в Америке. Она закончила войну во Вьетнаме. Только молодое поколение может что-то изменить.

- Еще скажи мне... Я с детства не могу слышать немецкую речь, а ты?
- А я очень хорошо знаю немецкий! Как же я могу ненавидеть язык Гете и Гейне?
Он начинает читать по-немецки наизусть из "Фауста", и я смотрю на него с восхищением. Он не укладывается в систему моих представлений о том, каким должен быть человек, имеющий такой страшный опыт...
Марек снова закуривает и неожиданно заканчивает: - Правда, когда я на границе слышу в спину: "Стой!" - не могу... Хоть и знаю, что это не ко мне. Но с ненавистью вообще жить нельзя...
И он рассказывает, что когда книга Х.Крал вышла на немецком, первое письмо он получил от солдата Вермахта, который писал, что так же, как Марек, помнит залитые кровью улочки Варшавского гетто. "Мы с тобой жертвы одной войны. Если сможешь, ответь мне"- попросил враг.
- Ты ответил?! – потрясенно спрашиваю я. 
- Конечно, - спокойно отвечает Марек.   

- Тогда скажи: если бы тебя пригласили участвовать в параде Победы на Красной площади, ты бы поехал?
- Наверное, да. Знаешь, сколько миллионов русских людей погибло в этой войне... И не только русских - кавказцев, украинцев...
- Но они же сначала завоевали половину твоей родины! Дали погибнуть твоему гетто!
- Это на их совести. Но они же положили конец войне. Неизвестно, сколько бы еще было пролито крови.

Тогда я шепотом спрашиваю его: - В тебе что - вообще нет ненависти?
Марек честно думает, словно проверяя все внутренние карманы, и почти виновато говорит: - Думаю, что нет.
- Научи, как перестать ненавидеть! - прошу я его.
- Прежде всего пойми, что это не помогает. Да и кого ненавидеть? Человечество? Но это все равно, что ненавидеть самого себя.

- А почему ты так и не уехал из Польши?
- А почему я должен покидать ее навсегда? Польша - моя родина, понимаешь?
- Понимаю... – вру я.
Потому что на самом деле не понимаю, как можно жить в стране, откуда уже в мирное время выгнали евреев. Хоть и знаю, что Марек ухаживает там  за могилами своих товарищей, которые снова и снова оскверняют антисемиты...
- А что такое для меня родина, знаешь? – тихо спрашивает Марек. - Это когда сидишь у окна, видишь дерево - и узнаешь его!
И он кивнул головой в сторону балкона, перила которого облапило огромное дерево...

В памяти всплывает строка Януша Корчака: "Я никому не желаю зла. Не умею. Просто не знаю, как это делается."
А следом – Александр Галич.
...Из года семидесятого я вам кричу: "Пан Корчак!
Не возвращайтесь! Вам страшно будет в этой Варшаве.
Землю отмыли добела, нету ни рвов, ни кочек,
Гранитные обелиски твердят о бессмертной славе.
Не возвращайтесь в Варшаву, я очень прошу вас, пан Корчак
Вы будете чужеземцем в вашей родной Варшаве".

Я слушаю кассету Галича с его страшной вещью - "Кадиш". И не могу подарить ее Мареку, потому что ему есть что делать в его родной Польше...

         х          х          х

         Прошло еще несколько лет.
         За это время американский президент Билл Клинтон успел пригласить Марека в Америку на День поминовения жертв Холокоста. Читатели - успели прочесть мое интервью с Мареком Эдельманом. Режиссер Стивен Спилберг успел снять фильм «Список Шиндлера» и начать сбор документальных видеоинтервью с людьми, пережившими Холокост. И настал день, когда меня попросили подготовить интервью с Марэком.
Марек снова прилетел в Нью-Йорк. Снова в доме профессора Ирэны Грудзиньской-Гросс мы собрались вместе... Для того, чтобы попробовать снять интервью заново. Из всех языков выбрали польский, партнером в диалоге стала Ирэна, а я – тихонько подсказывала ей на ухо, что следующее, когда она теряла нить разговора, потрясенная услышанным.
         - Ты знаешь, что было не так в первом интервью? – спросила я Марека.
         - Конечно! – с возмущением вспомнил Марек. – Они светили мне в лицо, как на допросе в КГБ и не разрешали курить!
         Я знала все эти бездарные правила.
         - Кури, - сказала я и поставила Мареку пепельницу. – Пей, делай что хочешь. Свет мы уберем. И в любой момент, когда ты поймешь, что ты не хочешь, чтоб тебя снимали, - скомандуй и мы выключим камеру...
         В этом месте я соврала. Для потомков. Для его и моих внуков.
  Оператор был со мной в сговоре: он  должен был изображать,что все выключил и даже отворачиваться от камеры... На самом деле, оставляя ее включенной. Он пошел на нарушение предписанных ему правил и поставил свет так, чтоб он не бил Мареку в лицо. Великий человек Марек поудобнее откинулся на мягком диване, выпил свое любимое виски, закурил и решительно начал: - Я, старый жид, Марек Эдельман, родился...

         Мы снимали весь день. Марек пил, вспоминал, плакал и командовал прекратить снимать...
            Мы отворачивали лица к стене, чтоб он знал, что его никто не видит.  Давали ему возможность собраться с духом, и снова – по его команде – возвращались к камере и снимали, снимали... Я давилась его слезами, понимая,  какой страшной была боль, если из него – сильного и мужественного – извергались рыдания. Он пил из горлышка и тихо крыл матом по-польски только ему известных врагов.
             Ирена теряла дар речи: даже для нее, знающей, как она думала, все, - многое оказалось новым и невероятным. Она немела от ужаса и не могла задавать вопросы... Плакала... Терпеливо переживал все это любимый мой оператор Рамин –полушвед-полуиранец, который не владел ни русским, ни польским. Но был тонким человеком: он слушал нерв и тихо вовремя менял пленку, понимая, что то, что вершится сейчас на его глазах и есть то, ради чего имело смысл затевать Спилбергу грандиозный проект.
          - Пусть меня уволят, - сказал он так же спокойно, как я, после съемки. – Мне плевать. Я знаю, что мы сделали ДЕЛО.
         Мы сняли это. Сняли все слова, но главное – каждую минуту молчания Марека... И никто из нас не видел этой пленки – ни я, ни Ирена, ни Марек. Ему Фонд Спилберга прислал копию в подарок.

         - Ты посмотрел? – спросила я.
         - Нет, - махнул он рукой и пожаловался, что кто-то из домашних не дал посмотреть, куда-то упрятал.Чтоб не волновать его.
         О восстании Варшавского гетто по-прежнему ходят легенды. Я уже не волнуюсь и не спорю, потому что главное сделано: голос Марека сохранен для Истории и его правда восторжествует.

         ...О том, что звучала музыка, когда евреев убивали, кроме Марека вспомнил еще один человек, который в ту пору катался на той самой карусели по другую сторону стены, отделявшей гетто от города и мира, - большой польский режиссер Анжей Вайда. Он хотел  пройти с Марэком по улочкам гетто, но не смог найти денег на свой проект. И снял другой свой фильм об этом... Без Марека.

            ...А музыка – она и сейчас звучит, когда я дописываю этот текст. И в этот самый момент в другом уголке земного шара другие люди убивают других людей.



From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11 121314151617
18192021222324
25262728293031

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 06:34 pm
Powered by Dreamwidth Studios